Облезает кожа на одной ладони

Меня, честно говоря, вся эта история с дачей взятки Улюкаеву изначально абсолютно не интересовала. Что они там между собой вытворяют, это, с моей точки зрения, их совершенно личное дело, ко мне никакого отношения не имеющее.

Главное, что эта замечательная команда предельно эффективно работает на развал и уничтожение одного из неприятных и болезненных наростов на теле человечества, а уж какими там методами и кто при этом из них в какой-то момент окажется съеденным, это пустые мелочи, не стоящие особого внимания. Тем более, я прекрасно знаю, какие суммы и какими способами, белыми, черными и серобуромалиновыми между ними ходят, так что, вообще весь сюжет с какими-то двумя жалкими лимонами гроша ломаного не стоит.

Но охотничье чутье одно из немногих чувств, которые у человека с годами не слабеют, а иногда и совсем наоборот. Что-то просто толкнуло меня под руку, когда в суде в качестве вещественных доказательств, а потом и в прессе в виде распечаток, появились записи переговоров между Сечиным и Улюкаевым. Я даже почувствовал себя некомфортно, несколько устыдился и начал уговаривать, мол, зачем тебе тратить время на подобную чепуху, это ж сколько вкусной текилы можно вместо подобного тупого занятия выпить, прекрати, возьми немедленно себя в руки… Но не помогло. Какое-то внутреннее беспокойство мешало расслабиться, и я сдался. Сел за изучение материала.

А дальше началось совсем уже странное. С первого раза я вообще ничего не понял. Ведь как ни относись к Игрою Ивановичу и Алексею Валентиновичу, но всё-таки первый много лет руководит крупнейшей корпорацией мирового уровня, а второй является федеральным министром с многолетней профессиональной репутацией экономиста. А тут они довольно долго несут абсолютно пустую пургу ниже уровня советского районного партхозактива. Я потряс головой и принялся перечитывать, потом ещё раз, и ещё, но чем дольше этим занимался, тем более убеждался, что здесь что-то не то, что этого просто быть не может, здесь какой-то явный фокус, а меня просто дурят, как ребенка.

Тогда я решил подойти с другой стороны. Представил себе чистую модель. Вот встречаются два человека, чтобы что-то обсудить, поделиться друг с другом какой-то важной значимой информацией, своими соображениями по поводу этой информации, и на данной основе выработать какие-то совместные решения с планами дальнейших действий. А весь разговор сводится к обмену бессмысленными фразами, типа, у нашей организации имеются большие успехи, да, но ведь есть и проблемы, конечно, проблемы есть, но мы эффективно работаем над их преодолением, да я и не сомневаюсь, что работаете, продолжайте в том же духе, а мы, если надо, поможем, конечно поможете, ведь мы же делаем общее дело…

Ладно, а теперь отбросим всю эту шелуху и мусор и посмотрим, а есть ли во всех текстах хоть один момент, когда они реально о чем-то договариваются и действительно приходят к каком-то общим решениям? С какого-то раза мне, наконец, удалось найти это единственное место. Правда, относится оно совершенно не к деятельности «Роснефти» или вообще к чему-то экономическому, а выглядит так:

С: …Во-первых, у меня там неисполненные поручения были, а готовность есть по итогам работы, там...
У: Да.
С: А, значит, во-вторых, еще масса вопросов накопилось там и по советам директоров, и по всему.
С: У меня только просьба одна. Если можно, на секундочку к нам подъехать, потому что тут может быть... Ну покажу вообще. Ну вообще на компанию посмотреть.
У: Да, с удовольствием посмотрю на компанию, а чего ж.
С: И по времени, вот у меня сейчас большие переговоры в 14 начнутся, часа на два.
У: Угу.
С: Вот где-нибудь в 16.30, ну вот так можно?
У: Вполне можно, да. Я ж завтра лечу, а ты, кстати, в Лиме будешь?
С: Я в Лиме буду.
У: Ну вот я тоже в Лиме буду, там еще сможем продолжить.
С: Поработаем.
У: Поработать - давай. Это самое, сейчас...
С: 17, вот.
У: Сейчас, секундочку. Нет, чуть-чуть позже, если можно.
С: Давай. У: Потому что у меня в 16 начнется.
С: Во сколько? В 18?
У: Сейчас 17, давай в 18.
С: Пораньше бы немножко, пораньше.
У: В 17.30? С: Ну давай в 17.
У: А?
С: В 17 сможешь?
У (вздыхает): Да у меня тут в том числе и ваши, по-моему, разные компании по закупкам. Там я их и собираю. Ну давай в 17.
С: В 17? Спасибо большое.

То есть, давайте ещё раз самую суть. Оба завтра улетают на саммит АТЭС в Лиму. Это, между прочим, Южная Америка. Понимаю, что, не говоря уже о Сечине, даже Улюкаев вряд ли летит обычным рейсом, но все равно это минимум часов десять лёта, не самое легкое занятие для всё-таки далеко уже не юношей. Но почему-то Сечин хочет встретиться именно сегодня. Ну, предположим ему не терпится посадить министра. А у того-то какие причины откликаться на просьбу с такой готовностью? Именно сейчас срочно нужны деньги? Что-нибудь супруге в Перу прикупить за наличные? И, заметьте, вне зависимости от завтрашнего полета, для обоих по времени эта встреча крайне неудобна. У обоих совещания с не очень предсказуемым хронометражем. Но Сечину почему-то важно пораньше, а Улюкаев хочет оттянуть. Но под явным давлением в конце концов полностью соглашается на условия собеседника.

Короче, получается, что это единственный реально важный для обоих момент. По которому действительно принято решение в результате обсуждения, почти спора. Но зачем? «Ну вообще на компанию посмотреть»? «Масса вопросов накопилось там и по советам директоров»? А на что там смотреть, на кабинет Сечина? Так Улюкаев, думаю, его много раз видел. Какие-то горы документов, которые удобнее не таскать (хотя сейчас всё у всех в электронном виде, но не будем придираться, просто представим), а просмотреть именно «в компании»? Никто ни к каким документам и не думал обращаться. Как ничего толком «по советам директоров» не обсуждалось. Впрочем, ещё раз повторю, не обсуждалось именно толком вообще ничего. Кроме необходимости самой встречи и её времени. Остальное исключительно пустой треп.

Но чем дольше и внимательнее я продолжал вчитываться, а одновременно выслушивать объяснения, что Улюкаева про вино и колбаски, что стороны обвинения, про наглое вымогательство министра у Сечина, том больше чувствовал, что всё это что-то мне безумно напоминает. И в результате озарение всё же пришло:

«А Варенуха продолжал свое повествование. И чем больше он повествовал, тем ярче перед финдиректором разворачивалась длиннейшая цепь Лиходеевских хамств и безобразий, и всякое последующее звено в этой цепи было хуже предыдущего… Степа был широко известен в театральных кругах Москвы, и все знали, что человек этот - не подарочек. Но все-таки то, что рассказывал администратор про него, даже и для степы было чересчур... Да, чересчур. Даже очень чересчур...
Когда же Варенуха сообщил, что Степа распоясался до того, что пытался оказать сопротивление тем, кто приехал за ним, чтобы вернуть его в Москву, фин- директор уже твердо знал, что все, что рассказывает ему вернувшийся в полночь администратор, все - ложь! Ложь от первого до последнего слова».
Но последнюю точку поставил и всё прояснил сам Игорь Иванович. Когда сегодня он с ужимками и интонациями плохого провинциального актера стал рассказывать журналистам об Улюкаеве: «Находясь в должности министра, он требовал незаконное вознаграждение, сам определил его размер, сам приехал за ним, сам его руками забрал, погрузил в автомобиль и уехал. В соответствии с Уголовным кодексом это преступление. Так что тут не о чем говорить».

Боже, воскликнул я, ну, конечно же, это же в чистом виде та самая история! Один в один Иван Савельевич!

«Варенуха не ездил в Пушкино, и самого Степы в Пушкине тоже не было. Не было пьяного телеграфиста, не было разбитого стекла в трактире, степу не вязали веревками... - Ничего этого не было.
Лишь только финдиректор утвердился в мысли, что администратор ему лжет, страх пополз по его телу, начиная с ног, и дважды опять-таки почудилось финдиректору, что потянуло по полу гнилой малярийной сыростью. Ни на мгновение не сводя глаз с администратора, как-то странно корчившегося в кресле, все время стремящегося не выходить из-под голубой тени настольной лампы, как-то удивительно прикрывавшегося якобы от мешающего ему света лампочки газетой, - финдиректор думал только об одном, что значит все это? Зачем так нагло лжет ему в пустынном и молчащем здании слишком поздно вернувшийся к нему администратор? И сознание опасности, неизвестной, но грозной опасности, начало томить душу финдиректора. Делая вид, что не замечает уверток администратора и фокусов его с газетой, финдиректор рассматривал его лицо, почти уже не слушая того, что плел Варенуха. Было кое-что, что представлялось еще более необъяснимым, чем неизвестно зачем выдуманный клеветнический рассказ о похождениях в Пушкине, и это что-то было изменением во внешности и в манерах администратора.
Как тот ни натягивал утиный козырек кепки на глаза, чтобы бросить тень на лицо, как ни вертел газетным листом, - финдиректору удалось рассмотреть громадный синяк с правой стороны лица у самого носа. Кроме того, полнокровный обычно администратор был теперь бледен меловой нездоровою бледностью, а на шее у него в душную ночь зачем-то было наверчено старенькое полосатое кашне. Если же к этому прибавить появившуюся у администратора за время его отсутствия отвратительную манеру присасывать и причмокивать, резкое изменение голоса, ставшего глухим и грубым, вороватость и трусливость в глазах, - можно было смело сказать, что Иван Савельевич Варенуха стал неузнаваем.
Что-то еще жгуче беспокоило финдиректора, но что именно, он не мог понять, как ни напрягал воспаленный мозг, сколько ни всматривался в Варенуху. Одно он мог утверждать, что было что-то невиданное, неестественное в этом соединении администратора с хорошо знакомым креслом.
- Ну, одолели наконец, погрузили в машину, - гудел Варенуха, выглядывая из-за листа и ладонью прикрывая синяк.
Римский вдруг протянул руку и как бы машинально ладонью, в то же время поигрывая пальцами по столу, нажал пуговку электрического звонка и обмер.
В пустом здании непременно был бы слышен резкий сигнал. Но сигнала не последовало, и пуговка безжизненно погрузилась в доску стола. Пуговка была мертва, звонок испорчен.
Хитрость финдиректора не ускользнула от Варенухи, который спросил, передернувшись, причем в глазах его мелькнул явно злобный огонь:
- Ты чего звонишь?
- Машинально, - глухо ответил финдиректор, отдернул руку и, в свою очередь, нетвердым голосом спросил: - что это у тебя на лице?
- Машину занесло, ударился об ручку двери, - ответил Варенуха, отводя глаза.
"Лжет!" - Воскликнул мысленно финдиректор. И тут вдруг его глаза округлились и стали совершенно безумными, и он уставился в спинку кресла.
Сзади кресла, на полу, лежали две перекрещенные тени, одна погуще и почернее, другая слабая и серая. Отчетливо была видна на полу теневая спинка кресла и его заостренные ножки, но над спинкою на полу не было теневой головы Варенухи, равно как под ножками не было ног администратора.
"Он не отбрасывает тени!" - Отчаянно мысленно вскричал Римский. Его ударила дрожь.
Варенуха воровато оглянулся, следуя безумному взору Римского, за спинку кресла и понял, что он открыт.
Он поднялся с кресла (то же сделал и финдиректор) и отступил от стола на шаг, сжимая в руках портфель.
- Догадался, проклятый! Всегда был смышлен, - злобно ухмыльнувшись совершенно в лицо финдиректору, проговорил Варенуха, неожиданно отпрыгнул от кресла к двери и быстро двинул вниз пуговку английского замка. Финдиректор отчаянно оглянулся, отступая к окну, ведущему в сад, и в этом окне, заливаемом луною, увидел прильнувшее к стеклу лицо голой девицы и ее голую руку, просунувшуюся в форточку и старающуюся открыть нижнюю задвижку. Верхняя уже была открыта.
Римскому показалось, что свет в настольной лампе гаснет и что письменный стол наклоняется. Римского окатило ледяной волной, но, к счастью для себя, он превозмог себя и не упал. Остатка сил хватило на то, чтобы шепнуть, но не крикнуть:
- Помогите...
Варенуха, карауля дверь, подпрыгивал возле нее, подолгу застревая в воздухе и качаясь в нем. Скрюченными пальцами он махал в сторону Римского, шипел и чмокал, подмигивая девице в окне.
Та заспешила, всунула рыжую голову в форточку, вытянула сколько могла руку, ногтями начала царапать нижний шпингалет и потрясать раму. Рука ее стала удлиняться, как резиновая, и покрылась трупной зеленью. Наконец зеленые пальцы мертвой обхватили головку шпингалета, повернули ее, и рама стала открываться. Римский слабо вскрикнул, прислонился к стене и портфель выставил вперед, как щит. Он понимал, что пришла его гибель.
Рама широко распахнулась, но вместо ночной свежести и аромата лип в комнату ворвался запах погреба. Покойница вступила на подоконник. Римский отчетливо видел пятна тления на ее груди.
И в это время радостный неожиданный крик петуха долетел из сада, из того низкого здания за тиром, где содержались птицы, участвовавшие в программах. Горластый дрессированный петух трубил, возвещая, что к Москве с востока катится рассвет.
Дикая ярость исказила лицо девицы, она испустила хриплое ругательство, а Варенуха у дверей взвизгнул и обрушился из воздуха на пол.
Крик петуха повторился, девица щелкнула зубами, и рыжие ее волосы поднялись дыбом. С третьим криком петуха она повернулась и вылетела вон. И вслед за нею, подпрыгнув и вытянувшись горизонтально в воздухе, напоминая летящего купидона, выплыл медленно в окно через письменный стол Варенуха».

А Улюкаев, естественно, никогда в этом не признается. Будет мямлить, придумывать какие-то глупые оправдания про корзиночку с колбаской, но никому не расскажет, кем на самом деле является Игорь Иванович Сечин, и какого уровня силы ему подвластны. Говорят, Алексей Валентинович потерял с того вечера четырнадцать килограмм. «Седой как снег, без единого черного волоса старик, который недавно еще был Римским, подбежал к двери, отстегнул пуговку, открыл дверь и кинулся бежать по темному коридору».

Никогда и никому. По крайней мере, до третьего крика петуха.


Источник: http://auvasilev.livejournal.com/



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

На Студопедии вы можете прочитать про: ПИРСИНГ НА ЛИЦЕ. Подробнее Проблема с зубами лимфоузлы

Облезает кожа на одной ладони Облезает кожа на одной ладони Облезает кожа на одной ладони Облезает кожа на одной ладони Облезает кожа на одной ладони Облезает кожа на одной ладони Облезает кожа на одной ладони